Лучко училась у великих актёров

chajkkl

Чарли Чаплин

I

Он покачивается на своих сонных, плоских ступнях, как вышедший на берег лебедь. Он не от мира сего и, быть может, смешон только в этом мире. Тоска по потерянному раю чуть просвечивает сквозь комизм его огорчений. Он, как вытолкнутый за дверь сирота, среди чуждых ему вещей, и он не может освоиться с ними.

На губах его трогательная, растерянная улыбка, которая как бы просит простить ему то, что он живет. Но, когда эта беспомощная слабость уже вполне завоевала наши симпатии, тогда оказывается, что эти плоские ступни принадлежат чертовскиловкому акробату, что его растерянная улыбка скорее выражение лукавства и что его наивность одарена гениальной хитростью. Это тот слабый, который никогда не поддается.

Он — третий, младший сын народной сказки, который у всех в пренебрежении, а в конце концов, побеждает всех. В этом разгадка глубокой отрады и удовлетворения, которые его игра доставляет народам всех стран. Он разыгрывает победоносную революцию «униженных и оскорблённых».

II

Искусство Чаплина является народным искусством в духе лучших старинных народных сказок. (Фильм уже давно заняла место старинной народной сказки.) Его шутки технически очень запутаны, но в них нет никакой сложной психологии. Он представляет в своей игре наивный комизм непосредственной примитивной жизни.

Вещи — его враги. Ему всегда приходится бороться с самыми обычными, употребительными в цивилизованном мире предметами. Двери и лестницы, кресла и тарелки, вообще, всякие предметы повседневного обихода превращаются для него в трудные задачи. Он стоит перед ними как лесной человек, появившийся из дремучего бора, и обращается с ними совсем по-иному, чем нормальные горожане.

Чаплин непрактичен, — и над этим американцы смеются. Но Америка — не только часть света, а ещё жизненный принцип, который властвует и над нами, европейцами. И нам ничто не кажется столь гротескным, как иностранец, который неправильно судит о наших делах и не умеет обращаться с нашими вещами и инструментами. Но комизм этот обоюдоострый. Чаплин снимает маску с дел и вещей.

Непрактичный Чаплин современной американской поэзии — тот же «Иванушка дурачок» на американский лад. Сказки на тему о придурковатых крестьянах, которые хотели натаскать в мешках солнечного света в церковь без окон, служили выражением земледельческого, крестьянского юмора. А вот Чаплин, в роли принимающего заклады, исследует принесённые часы с помощью стетоскопа и открывает их ключом от консервной банки. Он — комический простак в стиле большого промышленного города.

Однако, Чаплин хотя и непрактичен, но неловким его назвать нельзя. Напротив! Здесь акробат борется с демонически неведомыми ему, чуждыми предметами, созданными цивилизацией, и борется так, что борьба становится захватывающей героической дуэлью, причем Чаплин всегда выходит из неё победителем. И самым важным в его искусстве, самым существенным является то, что он безыскусственную естественность противопоставляет рафинированной искусственности, природу — цивилизации.

В его трудной борьбе с предметами обихода проглядывает гротескное, насмешливое возмущение вообще против нашей, далекой от природы, индустриальной цивилизации. Тот элемент трогательно человеческого, которым проникнута вся мечтательная простоватость Чаплина, состоит в том, что им представляется детски первобытное человечество среди развеществлённой, безжизненной, как машина, цивилизации. Этот плосконогий акробат, лукавый лесной человек, хитрый увалень, при всей бессмыслице, которую он несёт, всегда производит такое впечатление, как будто когда-то, в чём-то он всё же прав.

III

Более крупное значение, чем Чаплин — киноактёр, имеет Чаплин — кинопостановщик. Детскость его даёт ему здесь ту перспективу мира, которая делает мир поэтичным с точки зрения киноискусства. Это — поэзия малой жизни, это — немая жизнь мелких вещей, над которой размышляют только дети, да шатающиеся без цели бродяги. Размышления же эти как раз и создают самую богатую кинопоэзию.

Поэтому Чаплин и является прежде всего мастером той, чуждой литературе, специфической «киносущности», о которой мечтают мудрые европейские теоретики. Он никогда не даёт законченновыдуманной, прочносоставленной фабулы, в которую ему пришлось бы вливать реальные, жизненные подробности (подобно тому, например, как расплавленную бронзу льют в готовую форму).

Он начинает не с идеи, не с формы, а с живого материала, единичных реальностей. Он творит не дедуктивно, а индуктивно. Он не формует своего материала, а предоставляет ему расти и развиваться подобно живому растению. Он прививает этому растению кровь своего сердца, воспитывает и облагораживает его, чтобы дать ему более глубокое значение. Он не скульптор, работающий над мёртвой материей, но искусный садовник, выращивающий живую жизнь.

Бела Балаш

Предыдущая запись Клара Лучко и американский гангстер
Следующая запись Любовь с первого взгляда

Ваш комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Чтобы отправить комментарий, разрешите сбор ваших персональных данных .
Политика конфиденциальности

Яндекс.Метрика